А. Кеплерский (keplerskiy) wrote,
А. Кеплерский
keplerskiy

Типология матриц

Идея матрицы, ставшая вообразимой после выхода одноимённого фильма, представляет собой прежде всего представление о том, что человеческие возможности и доступная людям информация неким образом искусственно ограничены, что, с одной стороны, объясняет множество проблем современности, и, с другой стороны, ставит новую, куда более глобальную и важную проблему. И хотя во всех случаях идея матрицы подразумевает некие внешние, навязанные причины людских ограничений, но сами эти ограничения могут быть весьма различны, вплоть до того, что какие-то из них выглядят привычным и неизменным порядком вещей, что, конечно же, затрудняет их обнаружение и вообще вносит путаницу в понимание идеи матрицы. Всё это требует разграничения возможных (вообразимых) частных случаев матрицы, а точнее — различения типов возможных матриц (типов возможных искусственных ограничений, в рамках которых могут оказываться люди).


Физическая матрица

Под физической матрицей можно понимать в первую очередь тот набор условий, что принято называть физическими законами. Подобно тому, как люди древности полагали Землю плоским объектом, современное человечество строит догадки о законах вселенной, упуская из виду, что позиция наблюдателя в данном случае точно так же ограничена некоторым пространством, и, следовательно, не может претендовать на непредвзятость. И поэтому нельзя, например, наверняка заключить, насколько наблюдаемые физические законы и закономерности являются непреложными и естественными, насколько они лишены постороннего влияния, являются ли они неизменными или навязаны обстоятельствами, связанными с конкретной ситуацией в рамках звёздно-планетной системы (или даже вызваны какими-то могущественными субъектами, недоступными для человеческих наблюдений). По большому счёту, у нас даже нет никакой возможности установить, является ли Солнечная система естественным образованием, или же она представляет собой искусную подделку, созданную по неведомому замыслу неизвестных существ.

К этому ещё можно добавить, что сама физическая реальность ограничена для людей средствами человеческого восприятия, и при этом нет никакой уверенности, что это восприятие (возможности человеческого организма) свободно от посторонних вмешательств. Известно, например, что человек не может воспринимать определённые виды световых волн — он их не видит и не ощущает, для него они словно и не существуют (однако вряд ли кто-нибудь сегодня станет сомневаться в реальности того же рентгеновского излучения). Нетрудно предположить, что аналогичным образом человек может не замечать и какие-то предметы, каких-то существ и даже целые пространственные измерения, которые имеют несколько иную физическую организацию. Уже существует немало теорий о «других измерениях» мира, сокрытых от обычного наблюдателя и представляющих предмет интереса для трансцендентных исследований. Но так или иначе, человечество сегодня не может поручиться, что наши органы чувств не претерпели постороннего воздействия, ставящего целью ограничить наше восприятие. В этой связи можно вспомнить мнение профессора Брюса Миллера, утверждавшего, что экстрасенсорные способности блокируются работой так называемой «мёртвой зоны» в артериальной части левой височной доли головного мозга [1].

Но в любом случае, у человечества ещё очень мало возможностей для исследования всех этих вещей, и поэтому вопрос обнаружения физической матрицы может быть актуален лишь в отдалённом будущем.


Механическая матрица

Матрицей механического типа можно условно называть ту техническую систему, что была показана в фильме «Матрица». Представления о ней стали возможны благодаря известным опытам двадцатого века по вживлению электродов в кору головного мозга и электрическому воздействию на электрохимические реакции в нервных структурах [2]. Механическая матрица представляется как некий технический механизм, который посредством электрической стимуляции подменяет сигналы, поступающие от органов чувств в центральную нервную систему, и таким образом подменяет информацию об окружающей действительности. И хотя сегодня людям не под силу создать подобный механизм, но принципиальную возможность его создания уже невозможно отрицать.

Проблема обнаружения такой матрицы сводится к тому, чтобы найти какие-то изъяны в той информации, что поставляет матрица (и таким образом обнаружить искусственность этой информации). Здесь можно в первую очередь говорить об исследовании бесконечно малых и бесконечно больших объектов, однако следует иметь в виду тот очевидный факт, что даже если нам удастся обнаружить, что мы находимся в механической матрице, и даже если мы каким-то образом от неё отключимся, то мы вновь окажемся в той же ситуации, что и были, поскольку не будет никаких оснований утверждать, что мы не находимся в другой, более обширной механической матрице, которая включает в себя первую. И поэтому (с учётом того, что цепочка таких «вложений» механических матриц друг в друга может быть очень велика) вопрос обнаружения механической матрицы становится принципиально неразрешим, в связи с чем нам остаётся лишь заключить, что для нас нет особой разницы, находимся ли мы в механической матрице или нет.


Виртуальная матрица

Виртуальная матрица в основном состоит из определённого набора условных правил и представлений, которые становятся основой для ориентации и поведения. Любую игру (которая осознаётся людьми именно как игра) можно считать виртуальной матрицей — в игре всегда применяется какой-либо особенный порядок действий и особенные знания об объектах, применимые лишь в рамках этой игры. Принципиальное отличие виртуальной матрицы от всех остальных состоит в том, что она легко доступна для рефлексии — её виртуальные, «ненастоящие» правила и сведения, хоть и могут значительно имитировать реальность, но изначально принимаются как ненатуральные (например, вступая в игру, человек понимает, что это игра, представляет, в каких рамках эта игра возможна, и какими путями можно из неё выйти). Иными словами, если человек осознаёт условные правила именно как условные, фиктивные и необязательные (но по каким-то причинам временно им следует) — это ситуация виртуальной матрицы.

Более сложным случаем такой матрицы являются сновидения. Поскольку фактический материал для виртуальной реальности сновидений берётся из памяти спящего, сон может предельно соответствовать реальной жизни и значительно сбивать с толку, однако после пробуждения человек может соотнести события сна с контекстом всей остальной жизни и обнаружить несоответствие (хотя бы несоответствие места действия — уснул в одном месте, а события во сне происходили где-то в другом месте). Сложность здесь состоит в том, что обычно сновидение не сразу доступно для рефлексии, а только после пробуждения, однако если перед засыпанием человек даст себе устойчивую психологическую установку на рефлексию будущего сновидения, то даже в виртуальной реальности сна он может помнить, что всего лишь спит, и все эти события, в которых он участвует, созданы его же собственным частично спящим мозгом.

По сути, различие контекста реальной жизни и сновидения становится возможно в силу того, что восприятие и рефлексия реальности начинается именно в состоянии бодрствования, и, соответственно, контекст реального соотносится с состоянием бодрствования. В другом же случае, если бы восприятие реальности начиналось с содержания сновидений, ситуация могла бы быть совершенно иная (одна из попыток показать такую ситуацию сделана в рассказе Виктора Пелевина «Иван Кублаханов» [3]). Здесь нас спасает то, что информация для построения реальности в сновидении в обычном случае может быть взята только из той, что получена по ходу бодрствования, и поэтому мы сперва узнаём какие-то элементы реальности, а потом (во сне) воспринимаем их виртуальную реконструкцию, и поэтому можем соотнести эту реконструкцию с исходными данными и распознать виртуальность.


Культурная матрица

Этот тип матрицы сегодня наиболее актуален как источник всевозможных недугов общества, и поэтому должен был бы являться предметом особого внимания для исследований и разработок. Однако существует определённая сложность в том, чтобы отличить культурную матрицу от виртуальной. К этой сложности вплотную подошла мировоззренческая концепция постмодерна [4], фактически описавшая тот критический рубеж, после которого виртуальная матрица становится культурной. Но, видимо, для окончательного понимания принципиального характера культурной матрицы теоретики постмодерна были ещё не готовы.

Мы знаем, что информация о реальности может передаваться лишь посредством каких-либо форм, доступных человеческому восприятию. Известно также, что значительной частью таких форм в обществе становятся всевозможные символы (упрощающие эту передачу знаний), основой для которых служат абстракции — некие абстрактные представления о чём-либо. Само по себе появление абстрактных представлений вполне закономерно, поскольку значительно уменьшает объём операций восприятия и обработки информации. Так, например, абстрактные представления о столе содержат в себе не только сведения о наборе материалов, из которых он состоит (данные о морфологии), но и знание о способах его использования в практике (данные о функциональности). Для того чтобы всё это описать буквальными образами, нам бы понадобилось перечислять множество вещей, однако отсылка к абстракции стола избавляет нас от необходимости это делать, поскольку абстракция уже содержит в себе всю эту информацию. Далее эта абстракция может быть выражена какими-либо символами — например, языковыми средствами или рисунком. Таким образом, слово «стол» или изображение стола сообщает какую-то часть сведений о реальности. Надо заметить, что символические средства передачи абстракций возможны в том числе благодаря тому, что не только абстракция позволяет указать на какой-то набор признаков, но и набор признаков позволяет распознать абстракцию. К примеру, любое изображение человека на рекламном щите — это всегда символический образ — либо это «счастливый потребитель», либо это «приятный продавец», либо это «крутой герой», как-либо связанный с предметом рекламы, либо это привлекательный сексуальный объект (для привнесения ассоциации предмета рекламы с сексуальным удовольствием) и так далее. Во всех этих случаях изображение человека имеет ряд характеристик, по которым возможно понять, кто это такой, и при чём тут он (хотя по большому счёту у всех человеческих моделей здесь одна и та же функция — каким-либо образом указывать на достоинства предмета рекламы). И следует особо отметить, что эти образы-символы, помимо своей непосредственной задачи в рекламном сюжете сообщают также и о самом существовании того элемента реальности, который изображают. Так, например, независимо от того, существуют ли в мире «крутые герои», мы из рекламного щита узнаём, что они, якобы, существуют (и пьют какой-нибудь там напиток). Проще говоря, символы для передачи реальности не просто сообщают о таковой, но и формируют её в нашем восприятии: если мы вводим понятие «стол», то весь мир для нас начинает делиться на «столы» и «не-столы», и мы уже не можем ничего воспринимать без этого представления о столах (Фредрик Джеймисон называл эту ограниченность «тюрьмой языка» [5]).

Поэтому в теории постмодерна символы обсуждались как средства имитации («симуляции») реальности. При этом были выделены четыре типа отношений имитации к реальности («четыре порядка симуляций»): повторение (имитация отражает реальность), дополнение (имитация частично изменяет реальность), конкуренция (имитация вытесняет реальность) и доминирование (имитация полностью заменяет собой реальность) [6]. И если в первых трёх случаях можно говорить о виртуальной матрице (поскольку имитация может быть распознана как таковая), то в последнем случае («симуляция четвёртого порядка») теряется сама возможность это сделать, поскольку исходная реальность перестаёт существовать, а остаётся лишь имитация, которую не с чем сравнить, и поэтому она теряет характер имитации и становится самой реальностью. Именно такое положение вещей сегодня можно наблюдать в человеческой культуре. В постмодерне, однако, эту ситуацию пытались называть гиперреальностью (засильем моделей реального при отсутствии их прототипов), продолжали говорить об имитациях и указывали на потерю связи с реальностью («…мы начисто лишились способности осмысливать различие между естественным и искусственным…» [6]), хотя правильнее здесь будет говорить, что «искусственное» (доминирующее над «естественным» и заменяющее его) принимает характер «естественного» независимо от своего происхождения и связи с реальностью (и хотя эволюционно имитации обычно основаны на той реальности, которую описывают, как это видно на примере со столами, однако для того, чтобы имитация доминировала, ей вовсе необязательно соответствовать своему предмету — если мы имеем дело лишь с доминирующей имитацией, то мы уже не можем проверить это соответствие, мы вынуждены целиком полагаться на имитацию).

Таким образом, доминирующие в культуре символы реальности, заменяющие собой сведения о реальности и не имеющие с ней прямой связи, позволяют говорить о культурной матрице. Основным отличием от виртуальной матрицы здесь становится невозможность ни с чем сопоставить те правила и представления, которые преподносит нам культура, поскольку они в нашем восприятии просто не имеют аналогов и видятся единственными в своём роде. Если попытаться метафорически представить точку зрения компьютерной программы, работающей в операционной среде компьютера (с точки зрения человека — в виртуальной среде), то окажется, что для программы это единственно возможная среда существования, и поэтому в восприятии программы характеристика «виртуальная среда» теряет всякий смысл. В точно таком же положении находятся и люди внутри культурной матрицы.

В качестве иллюстрации здесь можно рассмотреть пример игры детей во дворе. Дети собираются во дворе и договариваются, в какую игру они будут играть (а потом играют в неё). Понятно, что выбранная ими игра является примером виртуальной матрицы, и они, в принципе, могли бы не играть в неё. Но не являются ли те их действия, когда они договариваются об игре, тоже игрой, каким-то её элементом? В известном смысле это тоже игра — внутри компании они разыгрывают свои роли, которые возможны в таком положении («инициатор», «шалун», «подруга своей подруги» и так далее). И потом, когда они разойдутся по домам, они точно так же будут играть роли детей в своих семьях, согласно уже давно сложившимся внутрисемейным регламентам. Иными словами, за рамками обычных детских игр происходит масштабная социальная игра, но могут ли дети не играть в неё?

Ещё более показателен может быть пример двух футболистов. Двое человек играют в футбол в составе одной команды. Команда периодически добивается успехов на соревнованиях, футболисты получают гонорар, на который покупают себе нужные для жизни вещи. Но один футболист воспринимает свою игру в футбол всего лишь как средство заработать на жизнь, попутно доставляя себе некоторое эстетическое удовлетворение от удачно проведённых матчей, а для другого футболиста игра является образом жизни, не имеющем альтернативы — все жизненные цели и смыслы этого игрока сводятся к победам в чемпионатах, выигрышам кубков и первенств, состязаниях в мастерстве по различным показателям, бесчисленным разборам проведённых игр, анализу игровых тактик и тому подобному. И если для первого футболиста футбольный мир служит виртуальной матрицей, из которого он вполне может выйти, то для второго те же самые порядки и представления стали культурной матрицей, не допускающей вариантов. И если бы вдруг случилось так, что весь футбол на планете фантастическим образом исчез, то для второго футболиста это означало бы в буквальном смысле крушение мира.

Тут можно заметить, что ситуация второго футболиста стала возможной потому, что он получил именно такие представления о реальности, где футбол занимает приоритетное положение. Это говорит в том числе и о том, что культурная матрица может быть неоднородной, может включать в себя более мелкие культурные матрицы (типа матрицы футбольного мира, в которой и увяз второй футболист).

Но самое каверзное отличие культурной матрицы заключается в том, что абсолютный выход из неё невозможен. Мы можем рефлексивно выйти за пределы каких-то отдельных представлений, но мы не можем выйти за пределы самой рефлексии (которая точно так же является частью полученных нами из матрицы представлений). Так мы сталкиваемся с неизбежностью каких-то представлений о реальности (в том числе о своём возможном поведении в ней), без которых просто невозможно иметь с ней дело. А когда такие представления имеются, реальность для нас оказывается предопределена этими представлениями, а значит — иллюзорна (достаточно вспомнить деление на «столы» и «не-столы»). Это отмечалось и в постмодерне: «…человечество не может не смотреть на мир через идеологические линзы. Следовательно, идея об истине или объективной реальности теряет всякий смысл…» [6]. И действительно — если мы, например, зададимся вопросом, существует ли тот же стол как объективная данность, то не сможем определённо на него ответить: понятие «стол» является лишь частным случаем наших интерпретаций, и если представить другую интерпретацию, то можно сказать, что никаких столов не существует, а существуют, допустим, куски дерева, сложенные определённым образом, которые мы используем для определённых действий, и которые не имеют принципиальных отличий от всех известных кусков дерева в мире (и поэтому можно считать стол фикцией, за которой стоят простые куски дерева). По этой причине, например, Жак Лакан говорил, что «реальное невозможно» [6], поскольку для доступа к нему пришлось бы выйти за пределы всех представлений (а это бы означало фактическую потерю того, что мы называем личностью наблюдателя). В этой связи даже возникла метафора «пустыня реального» [7], указывающая на принципиальную несовместимость представлений о реальности и самой реальности (и поэтому в самой по себе реальности не должно быть вообще никаких представлений, то есть вообще ничего).

Но если вспомнить, что имитация, целиком заменившая реальность, сама становится для нас реальностью, то оказывается, что разговор о реальности вне культурной матрицы можно считать излишним: культурная матрица — это и есть наша единственно доступная реальность. В фильме «Матрица» Морфеус спрашивает Нео, как бы он отличил сон от реальности, если бы не мог проснуться. Культурная матрица как раз и становится тем случаем, когда «нельзя проснуться», потому что кроме неё у нас ничего нет — нет никакого другого контекста, кроме наших собственных «матричных» представлений (или, по меткому выражению Игоря Саторина, «всё, что человек видит — образы его собственного ума» [8]). Тем не менее, имитации реальности могут быть разными, и культурная матрица тоже может быть разной — пусть мы не можем в принципе оказаться за рамками культурной матрицы, но мы можем перейти из одной культурной матрицы в другую! Мы можем изменить ту матрицу, в которой находимся (и она станет «другой» матрицей) — это и будет относительным выходом из культурной матрицы.

Стоит отметить и ещё одно важное наблюдение постмодерна: в условиях культурной матрицы понятие человека теряет свою определённость. Люди начинают представляться слепыми адептами матричной реальности, этакими бесформенными сосудами, в которых плещутся случайные коктейли культуры. Это даёт повод говорить о наступлении века постгуманизма, в буквальном смысле — «после человека», когда человека уже нет, а есть лишь только калейдоскоп культурных матриц.

Но тем не менее, говоря о возможной реконструкции современной культурной матрицы, можно задаться вопросом — а что будет достойной альтернативой? И чтобы разобраться в этом, придётся, конечно же, последовательно анализировать все составляющие матрицы, все её символы и образы, всю ту современную реальность, с которой мы сталкиваемся каждую минуту, и которая целиком определяет всю нашу жизнь.

Так мы увидим, что матрица сообщает людям массу знаменательных вещей. Из матрицы мы можем узнать, что, например, при рождении нового человека надо радоваться, а при смерти — горевать. Приходя в компанию, надо веселиться, а в одиночестве — грустить. Нужно переходить на крик, когда нас не понимают; следует разозлиться, если нас критикуют или над нами смеются. А уж если о нас сказали что-то очень для нас неприятное, то нужно начинать агрессию или, как минимум, огорчаться.

Прислушавшись к матрице, мы легко обнаружим, что мусор можно бросать под ноги или в окно, можно постоянно пренебрегать мытьём рук перед едой, и вполне можно употреблять в пищу вредные для здоровья продукты.

Матрица также учит нас, что, например, нельзя ни в коем случае допускать, чтобы супруг вступал в половые отношения с кем-то ещё (кроме своего постоянного партнёра). А если это всё же произошло, и об этом стало известно, то другой супруг должен устроить скандал и прекратить общение.

Аналогичным образом мы можем узнать, что все люди одного пола думают и поступают одинаково; для каждого пола должна быть своя одежда; никогда нельзя находиться в обществе голым, да и просто обнажать половые органы тоже не следует. Если кто-то на улице подходит и пытается начать разговор, то обязательно надо что-то сказать в ответ; когда что-то не получается, нужно приходить в ярость и выкрикивать ругательства; периодически нужно рассказывать детям, что иногда им дарит подарки незнакомый дед в красной шубе.

Кроме того, следует любить ту страну, где ты родился; обязательно нужно помнить имена погибших на войне воинов; в других государствах живут злые враги, жаждущие нашей смерти, а финансирование космических исследований важнее строительства приютов для бездомных.

Порою мы заметим, что систематическим насилием возможно воспитать ребёнка полноценной личностью, что можно не считаться с чужими правами, имея много денег, а расстрел людей из автоматов может быть как осудительным, так и похвальным, в зависимости от того, кто эти люди.

Иногда мы увидим, что продукты питания сами собой появляются в магазинах, горячая вода сама по себе возникает в водопроводном кране, самое страшное на свете — это выпускной экзамен в школе, а плохая оценка на этом экзамене является катастрофой, требующей немедленного самоубийства.

Из матрицы мы узнаем ещё, что чем человек старше, тем он более прав во всех вопросах; умерших людей нужно обязательно закапывать в землю; человечество непременно должно существовать; каждый человек должен стремиться произвести потомство, и неплохо было бы также сделать что-то значительное, чтобы все похвалили и повосхищались.

И вообще, культурная матрица может нам ясно дать понять, что в любом случае нужно радоваться своей жизни и бояться смерти. И всё это — лишь отдельные аспекты того, что она нам преподносит.

Некоторые аналитики упрекали фильм «Матрица» за его «…обещание спасения в результате прихода некоего мессии, который всем надаёт пинков…» [6]. Но можно вспомнить фразу Пифии, когда она впервые говорит с Нео: «Быть избранным — это всё равно, что быть влюблённым». Иными словами, каждый может быть «избранным». Каждый может вскрывать свои собственные представления о реальности и распознавать их матричный характер — для этого не нужно никого ждать и не нужно никуда идти — всё необходимое для этого имеется у человека в его же голове. В связи с этим известный призыв «познай себя» становится как нельзя более актуален.


Литература
[1] Эдуард Боголюбов: «Отключение левого полушария мозга»
[2] Википедия: «Головной мозг — Электрическая стимуляция»
[3] Виктор Пелевин: «Иван Кублаханов»
[4] Википедия: «Постмодерн»
[5] Fredric Jameson: «The Prison-House of Language: A Critical Account of Structuralism and Russian Formalism»
[6] Дино Феллуга, Эндрю Гордон: «"Матрица": парадигма постмодернизма или интеллектуальное позерство?»
[7] Slavoj Zizek's: «Welcome to the Desert of the Real»
[8] Игорь Саторин: «Развитие восприятия и пробуждение сознания»
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments